Вошла Янка и втянула за руку упиравшуюся Гельку.

Янка, более хитрая и рассудительная, чем другие, уже сумела шепнуть Гельке, что и как надо говорить, и та начала приглушенным, печальным голосом:

— Я, прошу вас, недостойная…

Гелька запнулась. Видно было, что больше уж ни одного слова она из себя не выдавит. Однако сестра Алоиза не принадлежала к числу мелочных людей. Не глядя на провинившуюся, она произнесла тихим голосом:

— Не у меня, а у того, которого оскорбила — у бога проси прощения! — И вышла из трапезной.

Янка спокойно подошла к Сабине, допивавшей свою порцию чая, и отпустила ей звонкую пощечину.

— Вот тебе! И в другой раз не устраивай суматохи своими глупыми амурами. А ты, — повернулась она к Гельке и, запнувшись на полуслове, прикусила губу.

В дверях стояла матушка-настоятельница и внимательно глядела на нас.

— Слава Иисусу Христу! — громко приветствовали мы настоятельницу, вскакивая с мест.

— Сегодня у нас смена таинств. Прошу, чтобы ни одна не забыла об этом.

Матушка покинула трапезную.

* * *

"Laus Tibi, Christe… Слава тебе…" Девушки стоят на коленях двумя тесными шеренгами. Руки молитвенно сложены перед подбородком, глаза опущены, но… из-под полуприкрытых век на новую монахиню устремляются любопытные, горящие взгляды.

"Она так хороша, что вполне могла бы быть негодницей, и тот ксендз наверняка влюбился в нее", — размышляла я, уставившись на алтарь.

Утомленные тяжелой работой, дремлют конверские сестры, спрятав свои лица под велонами. Хоровые монахини сидят на скамейках неподвижно, чуткие ко всему, что делается вокруг.

Рядом с сестрой Алоизой — сестра Барбара. Она высока ростом, молода; у нее приятное открытое лицо и большущие серые глаза.