Изменилась с тех дней и река, и ее ложе. И сдается мне, будто она меня обманула, как и все прочие, даже она! И я в безумной надежде, что все исправится, с укором, громко говорю:

— Любаштица, Любаштица!

— Ты что? — вздрагивает Черный.

— Да так, пустяки. Задумался малость.

— Соображаешь, нельзя ли убежать?

— Нет, думаю, чего уж там! Говорю: «Любаштица», так зовется эта река у истоков. Окрестили ее так в честь Любана, ее верховье под Любаном, что в Меджукомле.

— К нам она не больно любезна.

— Здесь она по-иному называется и какая-то другая. Притоки у нее разгон отняли — Црня, Честогаз и прочие ручейки.

— Когда представится случай, надо разом двинуться.

— Куда двинуться?

— Кто куда, во все стороны. Просто рассыпаться — тогда они не успеют всех перебить.

Смотрю: ольшаник на берегу уже не такой густой, как прежде. Ветви либо висят на культяпках, либо отбиты автоматными очередями напрочь и лежат на гравии тыльной стороной, подобно мертвым птицам или плавающим брюхом вверх снулым рыбам. Кроны остались полуголыми, и сквозь них виднеется опорная стена на противоположном берегу. И стена, и ольшаник, и река — все были точно в заговоре против наших: ольшаник прикрыл стену и манил на попытку к бегству, течение тащило и не позволяло разогнаться, а стена поджидала, скользкая и высокая. Будь она чуть пониже, чтобы можно было бы взять ее с разбегу, они добрались бы до леса — кто-нибудь выбрался бы живым. Может, и выбрался? Всегда кто-нибудь уходит живым, чтобы поведать о случившемся. Будто сам рок желает, чтобы люди знали и говорили, как он еще раз обманул их и оставил только свидетеля. Так и тут. Кого он выбрал? Говорят, будто видели убегавших. Я видел только, как упал и тонул Тадия Чемсркич.