— Ждешь от них милости? — насмехается надо мной Черный.

— Милости от них я не жду, но не хочу подставлять им спину!

— И что дальше?

— Ничего не хочу. Не так больно, когда стреляют в глаза, в спину, во время бегства, больнее.

— Дурак! — Он махнул рукой.

Смотрю через шоссе: туда, если повезет, проскочить между солдатами можно. Нетрудно внезапно пробиться, если они растеряются и не будут стрелять, чтобы не задеть своих. Плохо только, что там стоят впритык палатки, а между ними колышки и настоящая сеть веревок — запутаешься в них, и схватят живьем. А дальше — кухня, продсклад, телеги, лошади и усатые коноводы с кнутами, торбами и ведрами. Все это, вместе взятое, — грузовики, шоферня, которая возится у колес, — кажется таким нагромождением одушевленных и неодушевленных преград, что беглецу живым не выбраться. А к тому же рядом часовые. Их не видно, и тем хуже — ставят они их где попало.

— Двое прошли, — говорит Видо.

— А тебе жаль, что прошли?

— Досадно мне: не хотят с нами побыстрей разделаться, целый день морочат голову.

Голос, лицо и нетерпение у него детские. Знаю, что он здесь, но удивляюсь, когда его вижу или слышу. Не место тут пареньку. Надо было им его отпустить — он так молод и непохож на остальных, ни с какой стороны не похож, и к нашей компании вовсе не подходит. Не было у него ни времени, ни нужды стать таким, как мы. И отец его не был коммунистом, из зависти оклеветали человека. Была у него сестра, студентка, но и она погибла в Белграде — заплачено сполна, и ничего больше с него не причитается. Да и негоже его убивать бок о бок со взрослыми, пропащими, со мной или Черным. Солдаты просто его не заметили, а то бы, наверно, отпустили.