Но под конец второго дня Ренн все-таки удалось прокрасться к его жилищу. Она была очень бледна, так что сильно выделялись черно-синие полоски татуировки у нее на скулах, казавшиеся живыми.

— Надо было сразу все мне рассказать! — ледяным тоном заявила она.

— Я понимаю…

— Понимает он! Надо было рассказать! — И в гневе она с такой силой пнула ногой столб у входа, что все жилище содрогнулось.

— Я думал, что сумею тайком избавиться от этой метки.

Присев на корточки у костерка, Ренн помолчала, сердито глядя на угли.

— Ты целых два месяца врал мне! — снова заговорила она. — Только не говори, что промолчать не значит соврать. Потому что это одно и то же!

— Я знаю. Прости меня.

Она не ответила.

За зиму у нее в уголке рта появилось крошечное родимое пятнышко, и Торак все поддразнивал ее, спрашивая, не прилипло ли ей к губам семечко березы и почему она не сотрет его. Сейчас он и подумать не мог о таких подтруниваниях. Никогда еще у него не было так скверно на душе.

— Ренн, — сказал он, — ты должна мне поверить. Я — не Пожиратель Душ, клянусь!

— Ну естественно! Никакой ты не Пожиратель!

Торак судорожно вздохнул, но все же осмелился спросить:

— Значит… ты могла бы меня простить?

Некоторое время Ренн сосредоточенно ковыряла старую болячку на локте, затем коротко кивнула.

Тораку сразу стало значительно легче.

— Честно говоря, я уж и не надеялся.

Она, продолжая ковырять болячку, сказала каким-то странным тоном:

— У каждого из нас есть какая-нибудь тайна, Торак…

— Но не такая, как у меня.

— Да, — подтвердила она все тем же необычным тоном, — не такая.