Государство присвоило себе не только авторские права на произведения писателя, но и право трактовать его биографию в полезном для данного момента и данной власти свете. Критика Пушкина, столь способствовавшая его известности при жизни, впоследствии стала рассматриваться как посягательство на национальные святыни. Журналист Ксенофонт Полевой, одним из первых назвавший Пушкина великим поэтом за бессмертные заслуги перед русской словесностью, с грустью отмечал: "Знаю, что я должен очень осторожно говорить о Пушкине. Нашлись люди, которые в последнее время усиливались представить меня каким-то ненавистником нашего великого поэта и чуть не клеветником нравственной его жизни".

Пушкин с его гениальностью и вполне человеческими стремлениями и слабостями все больше соответствовал образу, нужному власть предержащим. Его сделали идолом, размноженным в памятниках, названиях городов и улиц, олицетворением русского духа, одним из официальных героев, символом великодержавной России. После Октябрьской революции думающие пушкинисты попытались было противиться этой тенденции. Борис Томашевский очень огорчался, что "мнимый Пушкин играет такую большую роль в литературе о Пушкине". А поэт был превращен в мумию, в икону, которой нужно было поклоняться, не мучаясь сомнениями и не задавая лишних вопросов.

Не вина, а трагедия Пушкина, что он превращен в точку опоры пропаганды, предназначенной для массового читателя. Не вина, но беда пушкиноведения, что оно вынуждено было укрывать истину, смещать акценты, поддерживать и разрабатывать мифы. Естественное для большинства людей, в том числе и для Пушкина, чувство родины было превращено в полезный для идеологии инструмент. Его склоняли к воспеванию империи при жизни, он подчинялся, но и мертвый он обязан своей жизнью и творчеством подтверждать правоту русской власти - как ее стабильность, так и ее переменчивость.