— Напрасно вы считаете это пустяком, донья Каталина. Тристан вел себя грубо, он оскорбил вас и должен быть наказан…

— Дон Гонсало, не перечьте моей сестре, — вмешалась в разговор донья Франсиска. — Если она просит вас поступить так, то, поверьте, у нее есть на то свои основания.

Все это, безусловно, было бы дополнительной заботой для дона Эрнана, и это в такое время, когда он должен употреблять все свои силы на управление новыми землями.

Слова доньи Франсиски, сумевшей произнести свою речь без обычного заикания, несколько смягчили Сандоваля, который горел желанием поквитаться с наглецом.

— Видит Бог, я не могу сопротивляться желаниям двух столь прекрасных дам, — ответствовал учтиво Сандоваль, обращаясь к обеим сеньорам, но при этом пожирая взглядом донью Франсиску.

Желая услужить своей даме сердца, Сандоваль пообещал сохранить все в тайне, однако выдвинул одно условие:

— Я не буду сообщать о случившемся дону Эрнану, если вы, донья Каталина, объясните мне, в чем дело, и тем успокоите мою совесть. Похоже, этот Тристан такой человек, которого вам нужно опасаться.

— Конечно же, я все вам объясню, поскольку вы, без сомнения, этого заслуживаете. И я сделаю это вовсе не потому, что взамен вы пообещали мне молчать о происшествии, а из признательности за ваше своевременное вмешательство, которое охладило пыл Тристана. Все дело в том, что этот кабальеро начал преследовать меня своими домогательствами еще на Кубе. Он не давал мне покоя во время нашего путешествия сюда и, как видите, продолжает свои попытки, и его не останавливает даже присутствие моего мужа.

— Ах, негодяй! Надо было вздуть его как следует — видит Бог, он это заслужил! — вскричал в негодовании Сандоваль.

— Не беспокойтесь, дон Гонсало, этому человеку не на что рассчитывать. Мое сердце навеки принадлежит дону Эрнану. Сегодня он вел себя как безумец, потому что я повторила ему то, что говорила еще на Кубе, — чтобы он забыл меня и раз и навсегда оставил в покое. И я сказала ему это со всей суровостью, на которую я только способна.