При этом неслыханном взрыве внезапного гнева океана люди, сидевшие на корме, смертельно побледнели и в страхе воскликнули: — Мы погибаем!

— Погодите, еще нет, — спокойно ответил им рулевой.

В эту минуту прямо над их головами под напором ветра разорвались тучи. Серые массы облаков со зловещей поспешностью заволокли все небо, и свет заходящего солнца, устремившись отвесно в узкую щель между ними, озарил лица людей. Все в лодке — дворяне, богачи, бедняки и матросы — невольно обратили взгляд к незнакомцу и на миг замерли от изумления. Его золотистые волосы, разделенные прямым пробором, обрамляли спокойный, чистый лоб и густыми волнами ложились на плечи; лицо его вырисовывалось на сером фоне неба, сияя возвышенной добротой и неземной любовью. В нем не было презрения к смерти — он знал, что не подвластен ей. Даже пассажиры с кормы забыли на мгновение о неумолимой и грозной ярости стихии; вскоре, однако, к ним вновь вернулось привычное себялюбие.

— Везет же этому тупому бургомистру. Он даже не замечает опасности, которая над всеми нами нависла! Он равнодушен, как скотина, и умрет без мучений, — проворчал ученый муж. Не успел он произнести эту умную фразу, как буря разразилась с диким неистовством. Ветры задули со всех сторон, лодка завертелась волчком, и в нее хлынули волны.

— Дитя мое, бедное мое дитя! Кто спасет его? — воскликнула мать душераздирающим голосом.

— Вы сами, — ответил чужеземец.

Его голос проник в сердце молодой женщины и вселил в нее надежду; она услышала эти сладостные слова, несмотря на завывание урагана и крики своих спутников.

— Пресвятая дева, заступница Антверпенская, жертвую тысячу фунтов воска и поставлю тебе статую, если ты вызволишь меня отсюда! — воскликнул житель Брюгге, стоя на коленях на своих мешках с золотом.

— Да нет ее, пресвятой девы, ни здесь, ни в Антверпене, — ответил ему ученый.