Рабби, зрелость которого пришлась на те времена, когда я только вернулся домой, в Назарет, теперь немного сгорбился под тяжестью прожитых лет, и волосы у него были такие же белые, как у Иосифа и моих дядьев. Он смотрел на нас так, словно мы не видим его, не стоим, выжидая, а он сам, просто из любопытства, наблюдает за нами из укромного уголка.

— Их забрали? — медленно спросил он.

Он имел в виду тела мальчиков.

— Да, — сказал Иосиф. — И окровавленные камни тоже. Все унесли.

Рабби поднял очи горе и вздохнул.

— Теперь они принадлежат Азазелю.

— Нет, это не так, но их больше нет, — сказал Иосиф. — А мы пришли навестить тебя. Мы знаем, как ты несчастен. Что ты хочешь, чтобы мы сделали? Нам пойти к Науму и матери мальчика?

Рабби закивал.

— Иосиф, я хотел бы, чтобы ты остался и утешил меня, — сказал он, качая головой, — но ты должен быть там. У Наума есть братья в Иудее. Он должен взять с собой семью и ехать к ним. Никогда больше он не будет знать покоя в этом селении. Иосиф, скажи мне, почему такое случилось?

— Никому нельзя ездить в Афины и Рим, чтобы учиться, как сделали эти мальчики, — заговорил Иасон со своей обычной горячностью. — Почему они не могли учиться в Назарете?

— Я не это хочу знать, — сказал рабби, бросив на него пронзительный взгляд. — Я не спрашиваю о том, что сделали мальчики. Мы не знаем, что они сделали! Не было суда, не было свидетелей, не было приговора! Я спрашиваю, как они могли забросать мальчиков камнями, — вот о чем я спрашиваю. Где же Закон, где справедливость?

Могло показаться, будто он недолюбливает своего племянника, судя по той манере, в которой он отвечал, однако на самом деле рабби обожал Иасона. Сыновья раввина умерли. Иасон помогал ему сохранять молодость духа, и каждый раз, когда племянник покидал Назарет, рабби делался отстраненным и забывчивым. А как только Иасон появлялся на пороге, вернувшись из далеких краев со связкой книг за плечами, рабби возвращался к жизни. Иногда, когда они обменивались колкими замечаниями, рабби казался настоящим мальчишкой.