Я рассмеялся себе под нос.

Он продолжал говорить.

— В Назарете осталось всего два человека твоего возраста, у которых нет жены. Один из них калека. Второй — идиот, и все это знают.

Он был прав. Мне было за тридцать, а я не был женат.

— Сколько раз мы с тобой говорили об этом, Иаков?

Было так чудесно наблюдать, как рождается свет, видеть, как краски возвращаются к пальмам, что растут у синагоги. Мне послышались вдалеке какие-то крики. Но, может быть, это были обычные звуки просыпающейся деревни.

— Скажи, что на самом деле мучает тебя сегодня? — спросил я.

Вынул из ручья мокрое платье и расстелил на траве, чтобы оно просохло.

— С каждым годом ты все больше становишься похож на отца, — заметил я брату, — но только у тебя никогда не будет такого лица, как у него. Тебе никогда не обрести его умиротворенности.

— Я родился беспокойным, — пожал он плечами.

Иаков с тревогой посмотрел в сторону деревни.

— Слышишь?

— Что-то слышал, — ответил я.

— Это самая страшная засуха, какую нам когда-либо приходилось пережить, — сказал он, поднимая глаза к небу. — И хотя сейчас холодно, но все-таки не так чтобы очень. Ты знаешь, емкости для воды почти пусты. Миква

— Насчет рощи все ошибаются, — сказал я. — Те старые камни ничего не значат.

Это было местное суеверие: считалось, будто в оливковой роще есть что-то языческое и страшное. На самом деле там были всего лишь развалины старинного пресса для масла, камни, оставшиеся с тех времен, когда Назарет еще не был Назаретом.

— Разве я не твержу тебе это из года в год? Но я не хочу, чтобы ты тревожился из-за меня, Иаков.