Тут мой приятель встает и в свой черед про детей. Хорошо говорил, спасибо, ничего не напутал. А гость сидит и глазом не моргнет. За стакан взялся, а чай уже холодный. Я хозяйке мигаю на самовар, и самоварчик остыл. Делать нечего, встаем из-за стола, рассаживаемся в другой комнате. Он сидит, и мы сидим. Он молчит, и мы молчим. Речи все сказаны и говорить больше не о чем. Не сплетни же в самом деле разводить. Посидели так, посидели, он, гляжу, зевнул. Я тоже из приличия зевнул. И приятели за нами зевнули. И все бы хорошо обошлось, кабы нечистый одного за язык не потянул:

— В картишки бы, — говорит, — не мешало…

Я его ногой толкаю — молчи! Заведующий мой ажно на стуле заерзал.

— Ну, — думаю, — быть беде! И вперед заспешил:

— Как же, — говорю, — можно, товарищи, — карты. Карты — одна отсталость, которая…

Долго я так говорил про культуру, про быт. Гость мой от удовольствия даже глаза закрыл.

Так был доволен, что уж и сидеть больше не мог.

— Мне, — говорит, — доклад надо составлять. Я пойду… Спасибо за хорошую компанию… Он уходит, мы его, честь честью, проводили, а сами сейчас и водочку на стол, и картишки, и банчок сооружили. Сидим, веселимся, про то, про се разговариваем.

Вдруг кто-то в дверь: стук! стук! Открываем, а там наш заведующий собственной своей персоной.

— Здравствуйте, — говорит, — еще раз. Я у вас калоши забыл.

Гляжу, и водка на столе, и карты. Попались! Пропала моя головушка! Завтра же сократят. Влип! Задрожал я и все слова перепутал:

— Водочка, — говорю, — у нас — тово… Пили, — говорю, — тово… Может, и вам, говорю, тово…

От страху, конечно. Чувствую, что не то, а говорю. Сказал и сомлел. И приятели сомлели. Что будет?

А он подходит к столу и, слова не говоря, наливает стакан и полный стаканчик — в рот,

— За ваше здоровье, — говорит. Видали?