– Нет, – сказал Гарри. – Я просто думаю.

– Ну думай, думай. Я в тебя верю.

– Я тоже в себя верю. Больше мне верить не во что.

– Ты мне не хочешь рассказать, в чем дело?

– Нет. Но не тревожься, что бы ты ни услышала.

– Я не буду тревожиться.

– Слушай, Мария. Подымись наверх и принеси мой «томпсон», а в деревянном ящике найди патроны и проверь, все ли магазины заряжены.

– Не бери автомат.

– Надо.

– Коробки с патронами тоже нужны?

– Нет. Я сам не могу заряжать. У меня есть четыре магазина.

– Скажи, мой хороший, это будет такой рейс?

– Это будет скверный рейс.

– О, господи! – сказала она. – О, господи, как бы я хотела, чтобы тебе не нужно было этого делать.

– Иди достань автомат и принеси сюда. Свари мне кофе.

– Сейчас, – сказала Мария. Она перегнулась через стол и поцеловала его в губы.

– Не трогай меня, – сказал Гарри. – Мне нужно подумать.

Он сидел за столом и смотрел на пианино, буфет и радиоприемник, гравюру «Сентябрьское утро» и гравюры с купидонами, поднимающими лук над головой, блестящий дубовый стол и блестящие дубовые стулья и занавеси на окнах и думал: придется ли еще спокойно жить у себя дома? Почему мне теперь хуже, чем было, когда я начинал? Если я не разыграю как следует эту партию – пропало и это все. Нет, черта с два. У меня и шестидесяти долларов не осталось, если не считать дома, но я все поставлю на карту. Чертовы девчонки! Ничего лучшего мы со старухой не сумели сделать. Может быть, все мальчики кончились в ней еще до того, как мы поженились?

– Вот, – сказала Мария, держа автомат за холщовый ремень. – Все четыре полны.

– Мне пора, – сказал Гарри. Он поднял разобранный на части автомат Томпсона, бесформенной грудой оттягивавший замасленный холщовый чехол. – Положи в машину, под переднее сиденье.

– До свидания, – сказала Мария.

– До свидания, старушка.

– Я не буду тревожиться. Но смотри береги себя.