У него не было голоса, и никогда прежде он не пел на людях. У него был такой плохой слух, что он ни разу не осмелился петь в церкви, но раз уж этого не миновать, то будь что будет.

Он видел, что соседи немного удивились. Шедшие впереди стали толкать друг друга и оглядываться. Но это не могло помешать ему, он должен был продолжать.

И тут же одна из женщин прошептала ему: «Погодите немного, Ян, я помогу вам!» И она совершенно правильно запела рождественский псалом.

Это прекрасно звучало в ночи среди деревьев. Остальные не смогли удержаться и тоже запели. «Благословен будь прекрасный утренний миг, предреченный нам святыми устами пророка!»

И тут словно шорох ужаса пронесся среди деревьев-троллей. Они опустили снежные капюшоны, так что злые глаза уже больше были не видны, и вновь втянули под еловую хвою и снег свои торчащие когти. Когда отзвенел первый стих, на лесном холме уже нельзя было увидеть ничего, кроме обычных старых безопасных елей.

Когда люди из Аскедаларна вышли на проселочную дорогу, факелы, освещавшие им путь через лес, догорели. Но здесь они продвигались вперед, ведомые огнями крестьянских изб. Когда один дом скрывался из виду, сразу же невдалеке начинал светиться другой. Во всех окнах домов были поставлены свечи, чтобы указывать бедным путникам дорогу в церковь.

В конце концов они поднялись на холм, с которого была видна церковь. Сквозь все ее окна струился свет свечей, и она стояла, словно огромный фонарь. Когда путники увидели церковь, они были вынуждены остановиться, затаив дыхание. После всех маленьких избушек и низких окон, мимо которых они прошли, церковь показалась им удивительно большой и удивительно сияющей.

Когда Ян увидел церковь, он невольно подумал о бедных людях из Палестины, которые шли однажды ночью и несли с собой крохотного Младенца, свое единственное утешение и радость. Шли они из Вифлеема в Иерусалим, потому что Младенцу должны были сделать обрезание в Иерусалимском храме. Но им пришлось пробираться темной ночью, ибо многие посягали на жизнь этого Младенца.