Дома Мать меня вымыла, перевязала раны, но ругать не стала.

Укладываясь в постель, я рискнула задать ей вопрос:

— Достопочтенная моя Мать, Баран только что заявил, что ваша кровь ничего не стоит. Важно лишь происхождение отцовского клана. Действительно ли я простолюдинка, как все мои здешние родичи?

Мать немного подумала.

— Когда-то у Императора Мира древней династии Чжоу было много сыновей, — наконец молвила она. — Линии руки его второго сына составляли благородный и величественный иероглиф «воин».

В наказание Совет клана решил меня заточить. На кладбище стояла обшарпанная беседка, называемая «Сожалением». Старик-сторож просовывал мне еду сквозь маленькое окошко, а все остальное время я проводила в обществе крыс, блох и тараканов. Днем я дремала, закинув руки за голову. Тишина кладбища оглушала куда сильнее, чем грохот волн бурной реки. А когда солнце уходило с небосвода, ветер принимался стонать жалобно, как женщина. Звук шагов, потрескивание, чей-то шепоток у стен. Смежив веки, я видела яркие цветные фигуры, трепещущие в воздухе языки пламени, каких-то созданий в белом, красные нити. А открыв глаза, различала в темноте призраков. Они пытались меня задушить, утянуть в вечный сумрак, и я отгоняла их, размахивая метлой.

Выйдя из беседки, я три месяца тайно копила отраву для крыс, а когда набралось нужное количество, побежала на конюшню.

Через несколько дней конь, подаренный Великим военачальником Ли Чжи, издох. Старший Брат обвинил в этом конюха, и тот, боясь, как бы его не наказали смертью, сбежал. А члены клана еще долго печалились о потере. «Это был великолепный скакун», — вздыхали они.

Пяти ночей на кладбище Предков хватило, чтобы внушить почтение всем детям деревни. Баран не скрывал восторга. Отныне вся стая разбойников превратилась в моих сопровождающих и слуг. Настало мое двенадцатое лето. К югу от реки Долгой стыдливые пологие холмы окутывали испарения и туман; к северу от Желтой реки без всякого стыда обнажали леса и вершины, являя их взору, как открытую книгу.