Но это было по ту сторону вечности. В одиннадцать лет я уже стала старухой. Я скользила по жизни так же, как галька опускается на дно источника. Я решила принять деревню вместе с ее нутром, размалеванным чудовищными картинами. Я решила принять разномастную посуду, коптящие свечи, грязные умывальники, дурно пахнущие отхожие места и тех женщин, что плюют на нашу дверь. Мое счастье умерло вместе с Отцом. И я научилась встречать горести с открытыми глазами.

* * *

Молитвы нисколько не смиряли мою ненависть. Желание отомстить, подобно ядовитому жалу, что ни день все глубже проникало во внутренности.

И однажды гнев мой вырвался на свободу.

Баран,

— Замарашки! — хором вопили они. — Незаконнорожденные!

Кровь застучала у меня в висках.

— Мои дед и дядя с материнской стороны были Первыми Советниками Трона, — остановившись, бросила я. — Моя Мать — родственница Императора. Мы благородны и знатны, а вот вы — простолюдины, голодранцы босоногие, собаки!

— Материнская родня не считается, — возразил Баран. — Да за кого ты себя принимаешь? Ты такая же простолюдинка, как и мы. Простолюдинка!

— Простолюдинка! Простолюдинка! Лягушка вообразила, что она вол. Тужилась… тужилась… и лопнула!

С детства я привыкла отождествлять свое положение в обществе с материнским, поскольку Мать неустанно рассказывала о могуществе клана Янь еще при династиях, правивших в древности. Эти рассказы преисполнили меня гордости, и услышать, как всякие ничтожества кричат мне «простолюдинка», было невыносимым оскорблением.

Я отпустила руку Младшей Сестры и бросилась на Барана. Хорошенько стукнув головой в живот, я опрокинула его навзничь. Во всей деревне еще никто из детей не осмеливался задеть главаря, прославившегося силой. Изумленные мальчишки отступили, и я плюхнулась на землю вместе со своим противником. Отойдя от первого потрясения. Баран принялся бить меня кулаками. Но я, как ни странно, не чувствовала боли, а вопила и дралась, не забывая пускать в ход ногти. Нащупав в траве здоровенный камень, я схватила его и обрушила на голову Барана.