Ведь идеал искусства — показать настроение, а не факт.

Рассуждая, Миао смешивала краски и выбирала кисти.

— Вы спросите, почему я прошу вас скбпировать эту работу Ван Вэя, — продолжала она. — Я хочу, чтобы вы освоили точность и изящество. У вас есть сила. Но силу нужно укрощать, нужно овладеть ею изнутри. Только тогда можно стать гением.

— Я бы хотела задать учительнице вопрос, — промолвила Ехонала.

— Спрашивайте, — разрешила дама Миао. На квадратном столе, принесенном евнухом, перед ней лежал большой лист бумаги, и художница рисовала изящными и быстрыми мазками.

— Когда я смогу написать свою собственную картину? Рука учительницы на мгновение задержалась в воздухе. Прищурив глаза, она искоса взглянула на девушку.

— Когда я больше не смогу вам приказывать.

Ехонала промолчала. Смысл был очевиден. Когда ее выберет император, дама Миао больше не сможет ей приказывать, потому что приказывать ей не сможет никто, кроме самого императора. Она вознесется слишком высоко, никого не будет над нею. Взяв кисть, девушка начала тщательно срисовывать цветы сливы, распустившиеся среди хризантем.

Ночью, непонятно в котором часу, Ехонала проснулась от того, что чьи-то руки трясли ее за плечи. Вечером она долго ворочалась в постели, а когда наконец ее глаза закрылись, сразу погрузилась в глубокий сон. Теперь ее как будто вытаскивали из колодца; пытаясь открыть глаза, она услышала голос служанки:

— Проснитесь, проснитесь, Ехонала. Вас призывают! Сын неба зовет…

Сон как рукой сняло. Мгновенно проснувшись, Ехонала откинула шелковые одеяла и соскочила с высокой кровати.

— Я приготовила ванну, — прошептала служанка. — Быстро в воду! Благовония я добавила. И платье уже достала, ваше лучшее — сиреневое.