Я вполне довольна этой тюрьмой, — мягко возразила кузина. — По-моему, здесь неплохо.

Ехонала искоса взглянула на нее.

— Ты всегда довольна, если можешь тихо сидеть и заниматься своей вышивкой!

Ресницы Сакоты опустились, ротик искривился:

— А что еще делать, кузина? — грустно спросила она.

Ехонала закрутила волосы в большой узел.

— Делать! — воскликнула она. — Об этом я и говорю! Здесь ничего нельзя делать — нельзя пойти на улицу, нельзя даже высунуть голову за ворота и посмотреть, дают ли на углу представление. С тех пор как я попала сюда, я не видела ни одного спектакля, а ты знаешь, как я их раньше любила. Книги, живопись. Хорошо, я рисую. Но для кого? Для себя! Этого мало. А ночью…

Она вздрогнула, подтянула колени и положила на них свою гордую голову.

Сакота долго сидела молча, сознавая, что ничем не утешит эту неистовую красавицу, которую она и в самом деле не понимала. Ведь женщина не может своей яростью изменить то положение, которое ей дано от рождения. Затем супруга императора поднялась.

— Кузина, дорогая, — начала она своим вкрадчивым голосом. — Я ухожу, а тебя пусть искупают и оденут. Потом ты поешь что-нибудь твое любимое. А я пошлю за родичем. Когда он появится, не гони его. А если пойдут сплетни, я скажу, что сама велела ему тебя навестить. — С этими словами Сакота легко, подобно перышку, дотронулась до склоненной головы Ехоналы и удалилась.

Оставшись одна, Ехонала вновь бросилась на подушки и замерла, уставившись в раскинувшийся над кроватью балдахин. В голове ее рождались фантазии, замыслы, планы — для воплощения их в жизнь требовалось одно: чтобы Сакота взяла ее под свою защиту. Сакота — супруга императора, ее никто не посмеет ни в чем обвинить.

В спальню боязливо заглянула служанка. Ехонала повернула голову.

— Я приму ванну, — сказала она, — и надену что-нибудь новое — например, зеленый халат. А потом поем.