Орхидея выслушала это со скромным и послушным видом. Она вспоминала прощальные слова своей матери. Ее мать была сильной женщиной.

По спальному залу разнесся голос главной обряжающей, чьей обязанностью являлась подготовка девушек.

Молодые дамы, пора вставать! Пора прихорашиваться! Это день вашего счастья.

Следуя призыву, все поднялись — но только не Орхидея. Ее не касалось то, что делали другие. Она будет сама по себе, будет одна. Она лежала без движения, спрятавшись под шелковым одеялом, и наблюдала, как остальные вертелись под руками служанок, пришедших их одевать. Утренний воздух был свеж, северное лето еще только начиналось, и над неглубокими деревянными ваннами с горячей водой клубился пар, расстилаясь туманом по залу.

Все должны искупаться, — приказала главная обряжающая.

Она сидела в просторном бамбуковом кресле, толстая и суровая, привыкшая к послушанию со стороны девушек.

Обнаженные девушки ступили в ванны. Служанки натирали их благовонным мылом и мыли мягкими губками, пока главная обряжающая по очереди рассматривала каждую. Вдруг она заговорила.

Из шестидесяти были отобраны двадцать восемь. А я насчитала только двадцать семь.-

Она внимательно прочла список, который держала в руке, и начала перекличку. Каждая из вызванных девушек откликалась с того места, где стояла. Но последняя не ответила.

Ехонала! — снова выкрикнула старая женщина.

Это было клановое имя Орхидеи. Вчера, перед тем как она покинула дом, дядя-опекун Муянга позвал ее к себе в библиотеку, чтобы дать отеческие наставления.

Орхидея стояла перед ним, а он, не поднимаясь с кресла, в котором его крупному, облаченному в небесно-голубой атлас телу было явно тесно, давал ей советы. Она была привязана к дяде: он был снисходителен. Однако любви к нему не чувствовалf- ведь и он никого не любил, будучи слишком ленивым, чтобы любить или ненавидеть.