— Сюда, — сказал он, ведя молодого человека за локоть к Историческим залам, — вот сюда. Прошу вас, выкладывайте, не стесняйтесь. Уверяю, я передам все слово в слово.

Ринд судорожно пытался вспомнить заготовленную речь.

— Ну… — только и выдавил он.

— Сразу оговорюсь: знаете, я и сам имею здесь кое-какое влияние.

— Что же, — начал Ринд, посмотрев на него благодарным взглядом. — Полагаю… полагаю, раз вы настолько хорошо знакомы с моими сочинениями, значит, должны разделять мой интерес к нашим отечественным древностям.

— Я нахожу его достойным всяческих похвал.

Собеседники миновали зал Ренессанса.

Молодой человек осмелел.

— Тогда вы не можете не согласиться, как согласился бы мистер Фуллер, окажись он на вашем месте, что археология — наш единственный источник познаний во всем, что касается белых пятен древнейшей истории.

— Я счел бы за честь назвать подобную философию своей собственной.

— …И что наш патриотический долг — спасти от уничтожения огромные исторические пласты.

— Это наш долг перед человечеством.

— Значит, вас, так же как и меня, приводит в негодование мысль о том, что подлинные археологические сокровища нашей страны гибнут при строительстве плотин и рытье дренажных канав, подвергаются разрушению, чтобы дать место рельсам и дорогам.

— Разумеется.

Позади остался зал Средневековья.

Ринда охватило волнение.

— И вы, без сомнения, в курсе, что каменные пирамидки повсеместно превращаются в столбы для ворот и печные трубы, кремневые орудия выбрасываются вместе со шлаком, а бесценные образцы керамики дробятся под конскими копытами и колесами экипажей.

— Неописуемый ужас. — Достаточно удалившись от остальных, мужчина с лысиной остановился у входа в Помпейский зал, выжидающе опираясь на свою трость.