Любил Гартман своих дочерей, как всякий отец, любящий своих дочерей. Но и, как все отцы, не забывал о себе ради чада своего. Происшедшее на холмике отверзло его сердце. Он испытывал стыд и изумление.

Он копался в себе снова и снова: «Что произошло на том холмике? В сущности, не произошло ничего. Всего-то и было: он взобрался на него, и ему померещилось, что он скатывается и падает. А упади он — ну и что? Растянулся бы и встал…»

Он вытянулся на своем ложе и размышлял улыбаясь: «Смешон был Танцер в ту минуту, когда я увел Тони у белобрысого. Есть еще чем потешиться на свете… Но вернемся к главному. Происшествие на холмике — что это? Не нынешнее, когда я только сейчас стоял на нем, а то, давнее, когда я свалился с него…»

Было это так. Однажды отправился он с приятелями погулять. Взобрался на вершину холмика и внезапно оказался опрокинутым в яму. Самого падения он не помнит. Однако памятно ему, что увидел себя низвергнутым в яму. И что-то сладкое сочится изо рта, и губы изранены, язык распух, и все тело разбито. Но плоть его обрела покой, как у человека, который сбросил с себя тяжесть и расправил свои члены. Множество раз случалось с ним потом, что он падал. Однако такого покоя не обрел ни в одном из падений. Похоже на то, что вкусить подобное дано человеку только раз в жизни.

Он погасил свечу, закрыл глаза, собираясь вспомнить то происшествие. Подробности перепутались, как во сне. В доме раздалось стрекотание сверчка и оборвалось. Тишина удвоилась и утроилась. Тело его затихло, душа успокоилась. Снова застрекотал сверчок. «Хотелось бы знать, — сказал себе Гартман, — сколько он будет стрекотать?» Продолжая задавать себе этот вопрос, он начал думать о Тони.

Перед ним возник ее облик, ее движения и два пятнышка на ее коже, проглядывающие из разрезов коричневого платья. Невозможно отрицать, она уже не молода. И хотя в ее волосах еще нет седины, у нее появилось немало морщинок. Самая резкая из них та, что у верхней губы. Может, у нее не хватает зуба?