Холмик был куполообразный, широкий внизу и сужающийся кверху, небольшой и окруженный кустарником и офонтиями. Он вдохнул в себя воздух и задумался. «Конечно уж, у каждой колючки есть свое название. Сколько из них я знаю? Больше, чем думал. Я бы удивился, окажись, что садовник тратит не меньше труда на цветы, чем на колючки. Эти садовники выкорчевывают колючки вместо того, чтобы выращивать их, а сажают их не там, где следует. Возможно, названия, которые я помню, как раз подходят этим колючкам, что растут здесь». Внезапно он улыбнулся: «Корчмарь этот не знает, кто мы друг для друга — я и Тони. Как злобствовал он, когда мы попросили место для ночлега…»

Однажды в детстве стоял Гартман на таком же холмике, но вдруг скатился и упал. Вспомнил об этом, и трепет охватил его. Ведь то, что произошло однажды, может повториться. Им овладел ужас — как бы ему не упасть. Не иначе, как обязательно упадет. Да, это чудо, что до сих пор он не скатился и не упал, а если не упал, упадет, рано или поздно. И пусть опасность падения отсутствует, сам его страх опрокинет его, и он упадет. Пока он еще держится на ногах, но ноги его подгибаются и скользят — он упадет, и кости его рассыплются.

Собрался с духом и спустился с холмика. И, оказавшись внизу, не мог надивиться: «Холмик этот, какой он высоты? Шаг или полтора, а какой ужас он вселил в меня!» Смежил веки и сказал: «Устал я». И вернулся в гостиницу.

Совершенный покой царил в доме. В одиночестве сидел хозяин в небольшой комнатушке и, потирая щиколотки одну о другую, попивал снотворное зелье. Вошел Гартман крадучись, разделся, взобрался на бильярдный стол и растянулся на нем. Укрылся и уставился в стенку.

«Странно, — размышлял Гартман, — все то время, что я стоял на холмике, я думал только о себе, как будто один я на свете, как будто нет у меня двух дочерей. Как будто нет у меня — жены».