Пти Жако заметил, что у иностранца глаза не зеленоватые, как у кота, так почему-то показалось, - а синеватые, и мягкие. И лицо не каменное вовсе, а даже выразительно-приятное.

- Вы бьете все рекорды... - сказал с усмешкой иностранец, - шесть тысяч пятьсот - в день, без пансиона... Вы далеко пойдете.

Пти Жако повернул голову, но увидал зеленовато-клетчатую спину. Взглянул растерянно на иностранца, встретил спокойный взгляд и услыхал знакомое - "э-э... сода-виски".

Это - "сода-виски" иностранец бросил пренебрежительно, и Пти Жако это почувствовал определенно. И поднял, чувствуя дополнительно - победу. Но надо было убедиться, действительно ли победа это, а Жюстин улизнул, как заяц. Пти Жако начал, было, почтительно - "достоуважаемый мистер Панкер...", - но иностранец повернулся к нему спиной. Эта внушительная спина показалась ему пустой, но он почувствовал что-то в ней, - усталость, скуку?.. Иностранец подошел к окну, оперся о косяк, смотрел. Пти Жако помялся, боясь потревожить. Но надо же, наконец, узнать определенно: "сода-виски" есть сода-виски, только. Он взял со стола бумажку.

- Очень извиняюсь, мистер... Па-нкер? - он помотал бумажкой и постарался лицом и жестами пояснить, чего не мог высказать словами.

Иностранец не оглянулся, только скучно махнул два раза - да, да... Пти Жако молча поклонился и отступил неслышно, на-цыпочках. В раздумьи, спускался с лестницы, мысленно видел спину и скучный взгляд, и было как-то не по себе, как бывает от странных снов. На тревожный вопрос жены он сказал без особого подъема:

- Остается. И сода-виски. Жюстин?..

Жюстин неожиданно уехал.

* * *

В комнате небогатого отеля Ирина Хатунцева - Таня Снежко, по ресторану, - солистка русского хора Боярского, писала письмо мужу. Его портрет, в веночке из васильков, давно увядших, стоял перед ней на камушке. Камушек этот - даже не камушек, а комок затвердевшей глины - был для нее священным - символом родины.