Ни семейные, ни экономические, ни даже политические причины для меня, в отличие от других моих коллег, основной роли не играют. Не важен и фактор ностальгии. "Люблю Россию я, но странною любовью", как сформулировал150 лет назад Лермонтов. По взглядам я скорей всего космополит, а, главное, уверен: писать удобнее находясь вдалеке -- как исторически, так и географически. Лучшие произведения Карамзина, Гоголя, Тютчева, Тургенева, Достоевского, Куприна, Бунина, Зайцева и многих других написаны за границей. Пушкин не стал всемирной величиной (мировое значение Пушкина -- в общем-то советский миф), потому что его всю жизнь не выпускали в Европу и ему не удалось из России бежать, что я доказываю в книге "Узник России". Первым русским писателем, хорошо известным за границей, стал Иван Тургенев, потому что жил в Париже.

В Москве меня пугают, чторусский писатель отрывается от среды. Но это стереотип пропаганды, то, что я называю овировским мышлением. Никогда мне так плодотворно не работалось, как в Америке. Лев Толстой говорил, что он узнает новости от извозчиков на улице, но теперь для этого есть радио и телевидение, а поговорить с московскими таксистами, впрочем, как и с нью-йоркскими, достаточно, когда наезжаешь. В России свобода писателя все еще групповая, зависит от обстоятельств и мнений.

ЛУКШИЧ: Что вам больше всего мешало в новой среде?

ДРУЖНИКОВ: Можно мне быть откровенным? Тогда скажу: гостеприимство американцев. Днем вас приглашают на ланч, до лекции закуски, после лекции обед, ежедневные приглашения в гости, а там обычная компания 70 -- 100 человек и все хотят с тобой поговорить. Я люблю людей вообще, красивых женщин, анекдоты, шум праздников, но это отрывает писателя от стола, и приходится отказываться от большей части приглашений.

Вторая, более серьезная трудность -- избыток информации. 130 программ по телевидению (а скоро будет 500). Предложение посмотреть 90 новых кинофильмов. Газеты толщиной 100 страниц.