Так и в субботу с воскресеньем. Так работают все. Формально у нас читают лекции полгода, два-три раза в неделю по одной-две лекции в день, и полгода свободны. Но преподавание -- это 50 процентовтого, за что ему платят зарплату. Другие 50 процентов -- это исследовательская работа или творчество, которое оценивается по книгам, скульптурам, статьям, фильмам или симфониям. Плюс обязательное участие в конференциях по всему миру. Считается, что профессор, который сам не пишет книг, не может научить других, как их писать. Университет поощряет вашу активность. И студенты вовлечены в ваш творческий процесс, они ваши первые читатели, критики, ваша Школа.

Американская академическая наука -- это множество мировоззрений в одном котле, эклектика эстетики, хаос от избытка свободы. Некоторым это не нравится, но я вбираю в себя все, чего раньше не знал, поскольку жил в закрытом обществе. И вообще, Америка, так сказать, многокультурная страна. Есть в ней и русское культурное поле -- одно из многих. Слависты в Америке хотят знать все, в том числе понять, как жила свыше 70 лет та чудовищная страна, откуда я родом. Тут в университетах находило приют все, запрещенное там. Здесь и сейчас изучают то, что я в целом называю советизмом, любые "измы". По русской брани здесь теперь издано больше литературы, чем в России за всю историю.

Моя "американизация", расширение кругозора, плюрализм помогли лучше понять русскую литературу, искусство и культуру вообще, посмотреть на это сверху, как бы с облака. Другими словами, надо было положить на одну чашки весов старые эстетические принципы и на другую -- новые. И взвесить. Без этого нельзя было стать понятным и интересным американским студентам. И это мне по душе. Студенты эти становятся журналистами, дипломатами, переводчиками, учителями. Если из моих лекций и книг они лучше поймут Россию, от этого будет польза обеим странам.

ЛУКШИЧ: Хотели бы когда-нибудь вернуться домой?

ДРУЖНИКОВ: Намерения такого пока нет.