Зоська, не подняв головы, шевельнула губами.

— Что ты сказала?

Теперь только она взглянула на него и с явным усилием смочила губы кончиком языка.

— Не могу я дальше, Анджей.

— Значит, здесь остаешься, да?

— Здесь? — Анемичные губы ее слишком большого рта жалостно, почти по-старушечьи скривились. — Ты же знаешь, что одна я не останусь. А я правда не могу идти дальше, ног не чую…

И как обычно, будучи в состоянии угнетенности или душевного разлада, она, чуть склонив голову набок, принялась кончиками пальцев старательно разглаживать помятые кружева. Ее большие черные глаза никак не гармонировали с белесыми ресницами и едва заметными бровями. Даже померкшие от усталости они были так прекрасны, что казались чужими на ее лице. Теперь глаза эти внимательно смотрели на Анджея. Варнецкий машинально сунул руку в карман за табаком и принялся скручивать новую папироску. Пальцы его подрагивали.

— В таком случае я не знаю, как ты себе это представляешь.

— Ничего я себе не представляю, — ответила она безразлично, но в усталых глазах мелькнул испуг.

— Не будем же мы тут ночевать?

— Мне все равно.

— А мне нет! Ясно?

Зоська откинула голову назад, с неизменной старательностью разглаживая свои кружева.

— Не кричи. Избавь меня от этого.

— Избавить? А мне что за дело, от чего ты хочешь себя избавить, ты…

— Хватит! — резко прервала его Зоська.

В ее темных глазах внезапно вспыхнула злость. Она выпрямилась, вздернула плечи и вот тут-то, стремясь казаться выше, как раз и уподобилась жалкой встрепанной карлице.

Казалось, вот сейчас Анджей ударит ее. Но он овладел собой. Сунул сжатые кулаки в карманы брюк и произнес насмешливо:

— Чудная ты!

— Сам ты чудной!

— Глянула бы сейчас на себя в зеркало…

Язвительная и вместе с тем горестная усмешка сморщила ее лицо.