- Ты вел судно, которое доставило вас из Уазе? - обратился он, широко раскрыв круглые глаза и подняв брови, невозмутимо монотонным голосом к писцу Ха'ма'ту.

Тот ответил утвердительно, и комендант взглянул на Иосифа.

- Ты бывший домоправитель великого царедворца Петепра?

- Да, это я, - ответил Иосиф совершенно просто.

И все же это был довольно сильный ответ. Он мог бы ответить: "Ты это говоришь", или "Мой господин знает правду", или цветистее: "Маат говорит твоими устами". Но слова "Да, это я", - сказанные хоть и просто, но с сосредоточенной улыбкой, были прежде всего некоторой вольностью - ибо с начальством не говорили в первом лице, а говорили: "Твой слуга", или совсем уничижительно: "Этот ничтожный слуга", но кроме того, слово "я" вносило какую-то тревожную ноту - в сочетании со словом "это", будившим смутное подозрение, что его содержание не исчерпывается домоправительством, которое нужно было подтвердить по смыслу вопроса, то есть что ответ не вполне совпадает с вопросом, а выходит за его пределы и надо задать следующий вопрос: "Что ты за человек?" или даже: "Кто ты?"... Короче говоря, слова "да, это я" были издалека идущей, издавна знакомой и общепонятной формулой самораскрытия, акта, искони облюбованного преданиями и так свойственного игре богов, акта, с которым воображение само собой связывает ряд однородных реакций и следствий, от опускания глаз до испуганного падения на колени.

И на спокойном лице Маи-Сахме, лице человека на вид не пугливого, показалось легкое замешательство, а кончик его маленького, хорошо вылепленного носа чуть-чуть побледнел.

- Так, так, значит, это ты, - сказал Маи-Сахме, и если в тот миг он и сам толком не знал, какой смысл вкладывал он в слово "это", то мечтательная его забывчивость усиливалась, вероятно, тем, что перед ним стоял самый привлекательный двадцатисемилетний красавец обеих стран.