-- Но почему мне, у тебя имеются прямые наследники?

-- Не `ки', а `ца'. Наследница, моя дочь Люда, получит свою долю, не изволь беспокоиться. Она под рукой, в России.

-- Если не секрет, сколько же ты ей завещаешь?

-- Тысяч я думаю пятьдесят с хвостом.

-- Нет, нет, я не могу принять этого так называемого наследства, оно принадлежит Люде.

-- Которую ты добрых 20 лет в глаза не видел и которая вспоминает про меня тогда только, когда у нее нужда в деньгах.

-- Тем более я не хочу стоять между вами. Она как-никак тебе дочь, а я двоюродный племянник, седьмая вода на киселе.

-- У тебя такие же права, потому что... Потому что... Потому что я, как это говорится, твой биологический отец.

-- Что?! Что ты говоришь?

-- То, что ты слышишь. Вот ведь, прости Господи, привязался! Не хотел я этих материй касаться, но, боюсь, придется.

Сергей в сердцах стукнул кулаком по коленке. Вид у него был злой, растерянный. Он потер виски кончиками пальцев и откинулся на спинку стула. Какое-то время оба молчали. У Бориса комок подступил к горлу. Он вдруг вспомнил, что, когда они с матерью уезжали из Москвы -- тогда все думали, что навсегда, -- отец не пришел их провожать, за все это время ни разу не написал. Сергей снова заговорил, голос у него был сдавленный и без прежнего апломба.

-- Ты на меня, Боря, не сердись. Я понимаю, тема эта того -болезненная. Вот ведь терпеть ненавижу этих русско-достоевских излияний, а никуда не денешься. Не миновать тебе выслушать мою историю, чуть не сказал исповедь.

-- Извини, что перебиваю, но может чаю заварить и вообще?

-- Чаю сделай, этого ирландского, и водки дай. Я последнее время не по этому делу, но сегодня не миновать вмазать, душа горит.

Пока Борис возился на кухне, Сергей вставил картонку в раму и прислонил картину к стене, лицом вперед. Они выпили по две рюмки водки, не чокаясь и глядя друг другу в глаза с понимающим видом, закусили огурцами и миниатюрными бутербродами с селедкой, стали пить чай.