Когда-то, еще школьником, в будке с газированной водой я разменял двадцать копеек - у газировщика не было сдачи - некоему жаждущему газировки. Благодарный за великодушие мое возлиятель представился мне. Это случилось в 1912 году. С той поры человек этот раскланивается со мной на улице. И как сердечно! В будке с газированной водой он был взмокшим, красным от жары мальчиком. Теперь мальчик превратился в седеющего, одышливого, толстого быка; у него астма, и он ходит с тремя своими детьми есть морожено к Земянской, где со мной и раскланивается. Хотя он и начинает сиять, завидев меня, но, будучи человеком тактичным, знает, что между нами нет ничего общего, поэтому ко мне не подходит и разговора не начинает. Этот вид знакомства до гробовой доски - самый примитивный и относительно наименее вредный.

А бывает и похуже. Бывают роковые знакомые. Чудовища. Они подходят и разговор начинают:

- Тыщу лет! Как дела?

Обычно отвечаешь:

- Ничего... Помаленьку...

- Жарковато сегодня?

- Да.

- А ведь дождь вроде будет.

- Похоже.

- У вас тут не занято?

И садится. Садится, ибо он знакомый. Он знакомый, потому что Цыбуляк шел как-то с ним по улице, остановил меня и, будучи моим знакомым, спросил, как дела, и его представил.

- Цыбуляка видите?

Цыбуляк как бы связной. Мой собеседник убежден, что Цыбуляк - личность для меня живая и близкая. Цыбуляк - все, что этому человеку известно обо мне и о моей жизни. Цыбуляк наш общий знакомый. Он тот, кто нас познакомил, и, возможно, для моего собеседника он столь же посторонний, как и для меня, но Цыбуляк необходим для начала разговора. Он - некий мистический фактор. Спасительный обломок доски. Из доски этой сделан стул, на который за мой столик уселся знакомый. Разговор оживленно продолжается: