Было уже за полночь, когда следователь тронул за плечо Антона.

Антон испуганно встрепенулся и со сна забормотал торопливо:

— Я ничего… Я ничего не сделал.

— Пойдем, Антон, — как можно мягче сказал Романов.

— А… — потянулся Антон. — А мне приснилось, будто я в поезде качу и кондуктор меня поймал…

* * *

Булыжная мостовая влажно блестела. Романов и Антон пересекли улицу и пошли в тени домов. Прохожих не было видно. Романов, глубоко засунув руки в карманы, шагал широко, и Антон едва-едва поспевал за ним. Романов молчал. Они прошли переулком, и впереди засветились редкие фонари. К ЧК надо было сворачивать направо. На перекрестке Романов остановился. Остановился и Антон и, подняв голову, вопросительно взглянул на следователя. Романов вдруг представил, как он отведет его в ЧК и сдаст дежурному.

«В дежурке, наверное, холодно, — подумал Романов, — а малец совсем замерз. Завтра его посадят в поезд и отправят в Кагальник; а там у него ни души — и опять пойдет мотаться по поездам без куска хлеба…»

Ни слова не сказав, он повернул налево.

Дождь кончился. С Дона тянуло сырым ветром. До гостиницы было рукой подать. Они прошли под акациями, ронявшими на головы холодные капли с голых ветвей, и вышли на Таганрогский проспект. Гостиница глянула на них рядами уже темных окон. Но в подъезде горела лампочка, тускло светясь сквозь пыльные стеклянные двери.

Когда они вошли в вестибюль, с подоконника поднялся навстречу человек.

— Товарищ Романов, — сказал он, — а я вас по всему городу ищу. Из ЧК меня сюда направили.

Это был Ремизов.

— Новости есть, — пробасил он.

— Поднимемся ко мне, — оказал следователь.