Искра не хотела знать Серегиных тайн. Она думала, что Серега струсил, она готова была испепелить Серегу своим презрением.

Но вокруг настороженно стояли мы. Искра не могла не чувствовать, что мы не верим в трусость Сереги. Как всегда, когда что-то было против ее воля, Искра с силой тряхнула головой, откидывал волосы на сторону, сдерживая гнев, взглядывая поочередно на каждого из нас, заговорила:

— Вы же были, вы же видели дорогу, по которой люди уходили от войны. Была дорога, как живая река. И что стало с дорогой, когда налетели эти чудовища с крестами на крыльях?! — кладбище без могил. Мертвые люди, побитые лошади… Неживые солдаты… Те, что обещали вернуться, чтобы снова мы могли жить. Вы, что, не знаете, куда летят эти самолеты?! Каждый из них — смерть!.. Смерть!..

Серега стоял против Искры бледный, бледнее, чем тогда в лесу, когда свою спину подставил разъяренным муравьям, стиснув пальцы, он стукнул кулаком о кулак.

— Кого ты уговариваешь, Искра! — он готов был кричать, но его не понимали. Искра, как это бывает, когда правдой для тебя становится то, во что поверишь, уже не слышала его.

— Ты же знаешь, я не могу убить живое. Но убить то, что убивает, я могу. Слышишь? Могу!!! — она разгневанно смотрела на Серегу, и в обычно сострадающих ее глазах не было жалости.

— Ты не хочешь понять, что война все переменила. Что было хорошо, стало плохо. Что было плохо, стало хорошо. Мы не можем сейчас жить, как мечтали. Теперь мы не можем быть добрыми, ты это понял? Ты, Серега, трус, ты трус, Серега! — низким, не своим голосом выговорила она, и мне стало страшно за Серегу.