Защищая друга, я крикнул:

— Ты не смеешь, Искра! Серега, если хочешь знать… — Я хотел сказать о том, кого он спасает в своем доме, во Серега в упор смотрел мне в глаза, и напряженный его взгляд повелевал умолкнуть.

Искра насмешливо ждала, я молчал. Вместе с Серегой, она презирала и меня.

— Есть ли еще защитники? — спросила Искра тихо, тихий ее голос заставил нас знобко поежиться.

— Спрашиваю всех: кто со мной? Кто с ним? — она кивнула на Серегу.

Ленька-Леничка, болезненно переживая размолвку, и не зная, как примирить Искру с Серегой, все-таки сделал мужественный, выбор:

— Я с тобой, Искра… — сказал он тихо.

— А ты, Николка? — Искра, даже в гневе, обращалась к маленькому Горюну с какой-то всепрощающей осторожностью, как будто всегда помнила о горемычной его жизни без рано умершего отца.

Колька-Горюн, по своей привычке, посопел; потеребил ладошкой нос, сказал неопределенно:

— Я как все…

— Ну, а ты? — Искра смотрела на меня.

— С тобой и с Серегой, — ответил я и, может быть, впервые за все время командирства Искры встретил и выдержал ее пристальный, пытающий меня взгляд.

Мы ушли без Сереги, он остался в лесу, на поляне. В молчании, пыля ногами, дошли до моста через речку. Колька-Горюн, чувствуя настроение Искры, желая хоть как-то ободрить ее и нас, предложил робко:

— Может, скупнемся, а!..

Искра посмотрела на затененный нависшими над водой черемухами прохладный омуток, покачала головой.

— Купайтесь! — сказала. — Я пойду. И помните! — крикнула уже с моста, подняв руку, сжатую в кулак.

СМЕРТУШКА ЯВИЛАСЬ

Теперь, в умудренности прожитых лет, знаю, что размолвки между людьми, ненужные для жизни, про исходят от неумения объяснить себя другому. Особенно в отрочестве, когда чувства все наверху и вспыхивают, и опаляют не только от неловкого слова, иной раз даже, взгляд, брошенный в мимолетно закипевшем презрении, разводит близких людей надолго, бывает, навсегда.