Замыкали осадное каре две аккуратные пластмассовые кабинки, возле которых на низком складном стульчике сидела тетя Аня.
Она в прошлой жизни школьный библиотекарь, ее прежний облик складывается в памяти из запахов бумажной пыли, конторского клея и еще какого-то сладковатого аромата, сочившегося из распахнутой двери на втором этаже нашей школы, в левом торце коридора, рядом с учительской, перешагнул ты этот порог, наверное, классе только в четвертом, потому что лет до десяти книжек не читал вовсе, и она, в ту пору Анна Христофоровна, в ответ на твое признание тихо охнула, Обещая заняться твоим воспитанием, и выдала для начала огненно-рыжий том Майн Рида... Я хорошо могу себе представить, что за чувства ты испытал, когда, нанявшись в уличный кабак, вдруг заметил ее, сидящую на раскладном стульчике возле двух пластмассовых кабинок: ей теперь далеко за шестьдесят, но у нее по-прежнему тонко вычерченное, интеллигентное лицо, умные серые глаза и отдающие в желтизну седые волосы, взъерошенную ветром прядку которых она то и дело плавным жестом руки заправляет под платок.
Что ж поделать, Пашенька, говорила она тебе каждое утро, когда ты на некоторое время задерживался у ее голубых кабинок, на дверках которых изображены символические контуры мужской и женской фигуры; принадлежность плоского белого профиля к мужскому полу обозначена дымящейся трубкой; женского — колоколообразной юбкой. Помнишь, еще говорила: так уж устроена жизнь! — а тебя всякий раз подмывало сказать на это, что устроена она дерьмово, но ты вовремя прикусывал язык и глядел в пыльный асфальт, раздумывая о причудах этой судьбы: вот сидит перед тобой сохранившая смутный оттенок былой красоты женщина, которая когда-то дышала сладкой книжной пылью, а теперь зарабатывает на жизнь тем, что взимает плату с прохожих, которым не терпится облегчиться: мальчики направо, девочки налево — помнишь?