— Хм, а в худшем? — с улыбкой поинтересовался он.

Я покосился на покалеченного мною охранника.

— Понял! — усмехнулся он. — Продолжайте, это интересно.

— Да ничего интересного, — отмахнулся я. — Я угодил в армию по юношеской глупости и оттрубил в шкуре защитника отечества от звонка до звонка. И потому имею полное право говорить, что два года, отданные срочной службе, а потом девять месяцев — службе контрактной, были по-своему благотворны.

— А-а, — поощрительно кивнул полковник. — Вот видишь.

— В том смысле благотворны, — продолжал я, пустив побоку его реплику, — что я в течение двух лет имел счастливую возможность ощущать себя даже не клиническим идиотом, а скорее неким растительным существом. Ну, не более чем просто представителем живой природы. Не знаю, относился я к миру флоры или к миру фауны... Скорее все-таки флоры, таков уж мой менталитет.

— Флоры? — быстро вставил он.

— Естественно. Страна наша ведь лесная, деревянная. Кто создан из камня, кто создан из глины — моя же порода другая...

— Это какой-то стих? — спросил он.

Я не стал вдаваться в тонкости того мироощущения, которое вечно дышало одной несчастной женщине в затылок, заставляя представлять себя морской пеной, и закурил.

— Кстати, сегодня я именно в таком состоянии. —

Я покосился на аллигатора, отдыхавшего на столе. — Мне человека прибить — что листвой пошелестеть под теплым ветерком. А что касается боевого братства и контрактной службы... Я попал в горы вовсе не из желания подзаработать. Просто не было выхода.

Я покосился на соседний столик, за которым расположилось благополучное семейство, глава которого, лет тридцати малый, избыточно тучный, рыхлый, розоволицый, мечтательно закатив глаза, цедил первые глотки вожделенного пива, а его жена тем временем деловито распеленывала из сальных оберток жареную курицу, прихваченную, как видно, из дома.