Коул прислушивался к городу, к шепоту реки - и ждал, что однажды что-то станет понятным и заставит очнуться, а пока воспоминания пересыпались, как песок, и ладони холодил камень, в котором горела синяя звезда.
Этот камень да синий плащ - вот все, что осталось ему от прежней жизни и памяти, да еще имя, вередящее, как камешек в обуви - до одурения и невозможности освободиться. Коул знал, что была прежняя жизнь и что это оттуда, не понимая, откуда в нем это знание и иногда пробуя силой добраться до истока, пока не начинала болеть голова. Тогда он уходил в лес, насвистывая сквозь зубы, точно зная, что к закату любая тропинка выведет его на знакомую улицу. Так же точно, как за полночью наступает утро: некоторые вещи даны изначально и редко кто задумается, зачем лето сменяется осенью и бывают дождь либо вёдро. А если и задумываются сначала, потом привыкают и перестают обращать внимание. Иногда Коулу казалось, что в Крайнем все давно и прочно потеряли способность удивляться. А он.. он просто никогда и никому не рассказывал об этом. Это... было похоже на теплый сноп солнца, пронзивший витраж и разбросавший теплые блики по белой стене. Однажды он очнулся посреди воды синей и густой, как смола. Была ночь. Узкий серебряный серп висел над овальным глазом озера. Шелестели тростники. В ту минуту Коул еще не знал, что это озеро. Он увидел лунный серп, ощутил вязкость воды, пробующей поглотить тело, взмахнул руками и ушел в глубину. Ноги коснулись дна, грудь разрывалась от древнего желания дышать. Не справившись с собой, он вдохнул, зная, что вода хлынет внутрь, будет удушье, агония и (какая забава) мерзкий вкус во рту. Но... он дышал в воде. Тогда он подумал, что слит, и принял это, как должное, и побрел, спотыкаясь о придонные травы. И вышел из озера.