- Не трогайте! Не смейте меня трогать! Я плохого не делала! Мама!

Каскад воды, обрушившийся на Унти, заставил ее заткнуться и сделал мокрой с головы до пят. Тут же ее замотали в грубое полотенце. Унти лягнула невидимого, и ее опять несильно, но внятно шлепнули.

Женский голос сказал:

- Хороша... принцесса. Что ты ищешь в Оукдоре?

- Это было с ней, - отозвался другой голос из темноты, и на пол полетел синий в бурых засохших пятнах плащ. Ткань развернулась, и к ногам той, которая спрашивала, покатилась высохшая мертвая голова.

Пенорожденный.

Человек бродил по августовскому лесу, грыз орехи и улыбался гневно цокающим белкам. Он не знал, что пришел к тупику.

Лес рос вокруг города, пахнущего липой и грибами. Город стоял здесь уже четыре тысячи лет и столько же не менялся. Он успел состариться в тиши своих улочек с деревянными домами и ветхими палисадниками. Он не подозревал, что сюда попадают лишь те, кому некуда торопиться. И это вовсе не связано со старостью и болезнями. Просто для тех, кто чаще смотрит в прошлое, чем в будущее и не видит цели и смысла, в этом городе кончаются все дороги.

Город млел под неярким солнцем, как все другие города, лопухи и бурьян кустились на пыльных улочках и неброскими цветами цвел пустырник. И, видимо, в этой неброской тишине, в плеске воды о жестяной желоб и слабом скрипе деревянных мостовых можно было разглядеть потаенную истину, растерянную в дороге. Сюда приходили отчаявшиеся. Сюда же - желающие найти себя. Город сплошных философов и художников. Должно быть, единственный во вселенной, Крайний никого не удерживал силой. Просто леса, распадки и пыльные дороги непонятным образом замыкались на возвращение, и старая железнодорожная ветка, чудом сохранившаяся в окрестностях, гоняла по кругу маленькие поезда. Иногда один или другой пробовали вырваться, и тогда в привычном порядке менялись надежда к отчаянью, яростному протесту, бешенству и тупому покорному смирению с судьбой.