Спустя час после возвращения Макса Родченко домой Соня легла спать. Было совсем не поздно, и сумерки только-только начинали приобретать оттенок темноты, но от страха она не могла придумать ничего другого. Старательно и неумело она бинтовала Максу грудь, чтобы ночью сломанные ребра не разошлись каким-нибудь непотребным образом. Макс ничего не объяснял, он только вздрагивал, если Соня задевала больное место, и тогда Соня замирала от страха и жалости. Но, поднимая руки и поворачиваясь, чтобы бинт лег ровнее, он к совершенному ее ужасу, не переставая, рычал. Бедная Соня никогда не слышала, чтобы человек рычал, как зверь. Но мало того, когда бинтование было закончено и Макс с трудом сказал: „Спасибо, Соня“, ей почудилось, что рычание не прерывалось, а слова, сказанные знакомым голосом, смешались с глухим рыком, словно теперь у ее мужа внутри поселилось какое-то свирепое существо. Тогда-то Соня и забралась в постель.

Между ней и Максом была целая комната, и если не стараться, то страшного рычания можно было и не услышать. Она попробовала закрыть глаза, чтобы заснуть, но с закрытыми глазами этому ужасу добавилось громкости. Мелко вздрагивая, почти не дыша, вцепившись в рыхлое одеяло, она смотрела, как муж выложил на стол нож (страшным этим ножом, словно невзначай, он уже пугал ее позавчера), обтер этот нож носовым платком и убрал снова. Соня сразу поняла, чья на ноже кровь, но нисколько не испугалась. Она откуда-то знала, что с Кукольниковым не случилось ничего страшного.