– Они и так это прекрасно знают, – парировал Хаэмуас, уже начиная успокаиваться. – И они способны на верные поступки только в том случае, если я неустанно стою у них над душой.

– А ты способен на поступки только благодаря моим непрестанным усилиям.

Последнее слово, как всегда, осталось за Нубнофрет. И она выплыла из комнаты, с царским достоинством покачивая роскошными бедрами, высоко неся великолепную грудь, а Хаэмуас остался в полном замешательстве, слушая, как шуршат складки ее наряда и стучат по полу золоченые сандалии. И теперь, выходя из полумрака большого зала и поворачивая направо, туда, где начинались его личные покои, Хаэмуас размышлял о том, что его жена – ужасная, самая упрямая из женщин, которых ему доводилось встречать в жизни, и что она любит его. Она дала свое молчаливое согласие на украшение зала для приемов в его вкусе, но с лихвой отыгралась на убранстве всего остального дома, и иногда Хаэмуасу казалось, что он живет в лавке торговца. Украшения, безделушки и совершенно уж странные диковины неизвестного предназначения наводняли комнаты; конечно же, все было расставлено со вкусом, ведь Нубнофрет воспитывалась в одном из лучших домов Египта, но Хаэмуасу они просто не давали вздохнуть, ведь сам он ценил в доме прежде всего тишину и свободное пространство, лишь кое-где украшенное дорогостоящими и ценными творениями прошлого.

И лишь до его личных покоев жене добраться не удалось. У него в комнате царил особый, им самим созданный беспорядок, хотя в примыкавшей к ней библиотеке рукописей и свитков стараниями Пенбу все было строго расставлено по местам. Именно библиотека и была убежищем Хаэмуаса, где он восстанавливал душевное спокойствие.

Миновав закрытые двери опочивальни, у которых дремал на низком стульчике слуга, Хаэмуас прошел к себе в кабинет. Внутри великолепные лампы из алебастра, по цвету напоминавшего мед, разливали золотистый свет.