Вот сейчас за этой дверью решается, будет ли напечатан мой новый рассказишко или нет, Конечно, я надеюсь, но скорей всего его не возьмут. Мне кажется, рассказ я писал вяло, с постыдным равнодушием к своим героям. Там героиня у меня смеется, а когда я писал это место, я засыпал с ручкой в руках. (Снова ходит.)

Говоря откровенно, вдохновения никакого вообще нет. Вдохновение выдумали поэты, чтобы пустить пыль в глаза. Гонорар и тщеславие - вот единственные двигатели творчества. Не верите? Прочитайте... э... впрочем, не скажу кого, вы можете передать мои слова... Не вошедши в литературу, рано впутываться в литературные интриги. (Останавливается у той же двери.) Пойду узнаю, как рассказ. Впрочем, мне кажется, что войти надо немного погодя. Почему? (Усмехается.) И раньше, пока я не занимался поэмами, у меня были некоторые странности. Мои родные и знакомые смеялись над ними или беспокоились. Теперь же никто не замечает этих странностей, все мне прощают и ждут, видимо, от меня чего угодно. (Помолчав.) И правда, все может быть. Я ничему не удивлюсь и сам, кажется, на все готов.

(Выходит. Его нет минуты две. Появляется. В лице перемена. Прячет улыбку. Помолчав. Несколько раз прошелся.) Да... (Небрежно.) А вы знаете, рассказец-то мой взяли. Редактор говорит: "Талантливо растете". Заметьте, это сказал человек, которому льстить мне не имеет никакого смысла. Впрочем, я и без него знаю, что я талантлив. (Смутившись всего на секунду.) Согласитесь, что пишущий должен быть несколько самонадеян, иначе критик задавит в нем автора.

Так вот в воскресенье в газете будет мой рассказ, полюбопытствуйте. Я сталкиваю там два характера - игра света и тени, в духе Рембрандта. Поинтересуйтесь. Там будет подписано: Лев Коровин. (С достоинством.) Это я.

Последний рассказ я писал с увлечением. Там у меня героиня плачет и, представьте себе, когда я писал это место, я плакал тоже. И вы, может быть, заплачете. (Бравируя.) Так вы поинтересуйтесь, не пожалеете. (Уходит, насвистывая балладу герцога: "Постоянство, тяжелые цепи постоянства...")