Фьорд, в который предстояло прорваться, напоминал перевязанный вверху мешок. Старостин изучил его по карте в мельчайших подробностях и мысленно мог ориентироваться в многочисленных бухточках и заливах не хуже, чем в собственной квартире. Закрывая глаза, он видел затейливую бахрому берега, уступы мысов, нагромождения скал, приметные знаки. Разбуди его ночью — он без запинки назовет глубину на семнадцатой миле от входа или время открытия створных знаков.

Нет, его не страшит завтрашнее испытание. Совершенно не страшит, и все же на душе как-то неспокойно…

Когда сидеть становилось невмоготу, Старостин поднимался с разножки, шагал, заложив руки за спину, от одной до другой переборки тесного отсека или склонялся над штурманским столом и в сотый, в тысячный раз мерил циркулем карту…

Затаившийся в ночи берег казался неприступным. Вершины скал сливались с непроницаемым беззвездным небом; их подножия тонули в черной и вязкой, как смола, воде. Ни огонька, ни пятнышка — ничего, за что бы мог зацепиться глаз.

Из крошечной гидроакустической рубки, прилепившейся к борту в конце отсека, раздавались прерывистый свист, звонкие ритмичные удары, шипение. Это акустик Лебёдин прослушивал голоса моря, стараясь уловить среди них враждебные, опасные для подводной лодки. Море было спокойно, и Лебёдин неизменно докладывал:

— Горизонт чист!

Опасности пока не чувствовалось, но она должна была прийти. Люди это знали и готовились к встрече с ней.

Шум винтов надводного корабля возник неожиданно. Он приближался и вскоре стал отчетливо слышен в отсеках “Акулы”.

— Сторожевик! — объявил Лебёдин и сразу же добавил: — Прямо по корме еще слабый шум. Полагаю, тоже сторожевик.