“Видимо, первый стоит с застопоренными машинами, а другой идет с моря”, — решил Старостин. В голову ему пришла дерзкая мысль. Не оборачиваясь, он громко спросил:

— Лебёдин, как идет сторожевик за кормой?

— Прямым курсом. Быстро нагоняет.

Старостин развернул перископ на корму, но, сколько ни всматривался, ничего не увидел: мешали ночь и буран, закрутивший снежную крупу над волнами.

— Он близко. Курса не меняет, — снова доложил Лебёдин.

В этот же момент Старостин разглядел черное пятно. Медлить было нельзя. Он решился. Рукой показал, чтобы опустили перископ, перебросил рукоятку машинного телеграфа на полный ход и скомандовал:

— Погружаться на двадцать метров! Лебёдин, слушайте его!

Встретив непонимающие взгляды штурмана и механика, Старостин объяснил:

— Попробуем за него “зацепиться”, — и улыбнулся, — может, и приведет в берлогу.

Матросский “беспроволочный телеграф” быстро донес замысел командира до отсеков. Моряки смеялись:

— Поводырь что надо! С дороги не собьется.

— И на мины с ним не попадешь.

— Под его шумок без пропуска в фьорд проскочим.

Лебёдин внимательно следил за “поводырем”. Стоило тому сбавить или увеличить ход, начать поворот вправо или влево, как Лебедин докладывал командиру и подводная лодка немедленно повторяла движения вражеского сторожевика. Вслед за ним “Акула” проскользнула мимо патрульных кораблей, карауливших вход в фьорд, и вошла в тихие воды.

Качка, ощутимая даже на глубине, прекратилась.

Старостин стоял посредине отсека, широко расставив ноги. На висках у него поблескивали капельки пота. Сторожевик, машины которого выстукивали однообразную песню над головой, занимал сейчас все его помыслы.