Он не прервал передачу, услышав над головой топот множества ног. Наверху кто-то истошно вопил: “Эрих, Франц, Курт, он здесь! Больше ему негде устроиться!… Идите сюда, repp штурмфюрер!…

Не снимая правой руки с ключа, Седой левой рукой придвинул к себе лежавшую на столе гранату и вытянул из кармана пистолет. Отстучав последнюю группу цифр, он несколько раз ударил по панели рации рукояткой пистолета. Теперь уже можно было не таиться…

На поверхности слякоть, дождь, пронизывающий насквозь зимний ветер, а тут, на командном пункте под толщей камня и бетона, тепло и по-своему уютно. Верхний свет выключен, и кабинет освещает лишь настольная лампа под зеленым абажуром. Ничего лишнего: стол, несколько стульев, за стеклянными дверцами шкафа корешки лоций и справочников, на стенах карты, круглые морские часы, барометр. Единственное украшение — модель крейсера, им когда-то командовал хозяин кабинета.

“Вещи — зеркало их владельцев”, — припомнилось Соколову когда-то давно вычитанное изречение, и он (в который уж раз) подивился его правоте.

Адмирал снял очки, потер пальцем покрасневшую переносицу и поднял глаза на Соколова.

— Докладывайте, капитан первого ранга, — сказал он глуховатым голосом и положил очки на голубой бланк радиограммы.

— Седой донес, что по сведениям, полученным Пятым, фашисты готовят эвакуацию из Данцига некоторых специальных учебных заведений подводного плавания, — начал Соколов. — На транспорт “Вильгельм” грузится оборудование, вооружение и личный состав для судов особого назначения — по нашим сведениям подводных лодок.

— “Вильгельм”? — наморщил лоб адмирал.

— Так точно. Это бывший лайнер. Водоизмещение двадцать четыре тысячи тонн. До войны курсировал на линии Гамбург–Иокогама.

Адмирал наклонил голову.