Старостин сразу нашел цель для своих торпед. Это были два громадных транспорта. Они стояли у отдельного причала; над их палубами непрерывно двигались стрелы кранов. Из труб, тая в сером небе, поднимались струйки пара.

Расстояние до облюбованных транспортов было еще велико, около восемнадцати кабельтовых. “Бить в берлоге — так уж наверняка”, — вспомнились слова друга, Алеши Видяева, и па миг Старостин увидел лукавую улыбку, сощуренные Алешины глаза. “Не спеши! Не спеши!” — одернул он себя, с трудом подавляя желание крикнуть “Пли!”.

Когда через две минуты он снова поднял перископ, ему показалось, что лодка вот-вот выскочит на берег. По причалам и палубам судов сновали люди, вереница огромных грузовиков-фургонов тянулась цепочкой из порта. Посредине бухты, нещадно дымя, тащился замызганный портовый буксир со скошенной назад трубой и приплюснутой надстроечкой на мостике; он напоминал забулдыгу парня в сбитой на затылок шапке.

Старостин подождал, пока буксир уберется с дороги, и, смиряя голос, бросил:

— Пли!…

Затем чуть развернул лодку и, едва ее нос оказался против мостика второго транспорта, повторил команду.

Два сильных рывка потрясли лодку. Громовый грохот прокатился по отсекам. Старостин приказал поворачивать к выходу из гавани.

Щукин не сводил глаз с секундомера и, сам того не замечая, нетерпеливо притопывал ногой, подгоняя ленивые скачки стрелки.

Поворот заканчивался, когда громыхнули два взрыва. Почти сразу послышался торопливый догоняющий перестук корабельных машин. Лебедин доложил: лодку преследуют шесть катеров.

— Сейчас будут бомбить, — нервно передернул плечами Щукин.

Но катера не бомбили. Они беспрерывно кружили вокруг “Акулы”. Заходили то справа, то слева, появлялись впереди и за кормой лодки. Ожидание неотвратимого ложилось на плечи людей непомерным грузом, во сто крат тяжелее, чем грохот бомб. Казалось, с поверхности за ними следят холодные глаза врага, выжидающего момент, чтобы смертельно ранить.