Несколько раз “Акула” расходилась со встречными кораблями. Они проходили очень близко, почти впритирку, но не обнаруживали лодку: слабый шум ее винта растворялся без остатка в мощных ударах винтов сторожевика.

К досаде всего экипажа, сторожевик вдруг “забастовал”. Не пройдя и половины пути по фьорду, он неожиданно свернул с фарватера.

— Становится на якорь, — злым голосом доложил Лебёдин.

“Акула” всплыла под перископ. Она шла по извилистому проходу, грани которого терялись где-то г. чернильной темноте, и Старостин чувствовал себя так, будто идет по краю пропасти с завязанными глазами. Сколько раз в эти минуты он с теплотой думал о штурмане, чьи расчеты были безупречны, и о мастерстве экипажа, мгновенно исполнявшего команды.

Начинался поздний полярный рассвет; проступили очертания голых скал, припорошенных снегом. В распадках между сопок ватными слежавшимися комками залегал туман. Ближе к воде он редел, истончался, превращаясь в серую унылую кисею. Слева мигнули два спаренных огонька, ненадолго блеснули и исчезли. “Автомашина”, — решил Старостин. Он стал еще осторожнее. Перископ поднимал все реже и реже и не более чем на две-три секунды. Командир лодки боялся зорких глаз береговых наблюдателей.

Около полудня “Акула” сделала последний поворот перед вражеским портом. Из носового отсека доложили о готовности торпедных аппаратов. Старостин подошел к карте. Здесь его и настиг выкрик Лебёдина:

— Шумы прямо по носу! Много шумов!

Старостин взглянул в окуляр, хрипло выдохнул:

— Пришли. Это Лиинахамари…

Впереди по отрогам сопок были разбросаны низкие постройки из кирпича. Над черепичными крышами виднелись ажурные переплеты портальных кранов и корабельные мачты. Вдоль берега протянулись линейки причалов, густо облепленные вражескими военными кораблями, рыбачьими сейнерами, катерами.