На самолете все было в порядке. И Русанов прислушивался к себе, к своему состоянию, к своему волнению. Старался справиться со своей возбужденностью, но, видимо, это было непросто — волнение не проходило. Он был верен своему принципу — зря не рисковать, и сейчас «девятка» низко неслась над перелесками и полями. Желто-зеленые пятна земли с паутиной дорог и дорожек, вспыхивая у горизонта в горячем мареве миража, быстро летели под самолет, вырастая до реальных размеров, и сразу исчезали под крылом. В его мысли вклинился голос штурмана эскадрильи:

— Командир, обойдем городок стороной, чтобы не пугать жителей.

— Добро…

Русанов начал разворот; из-под левого крыла земля ушла вниз, горизонт косо перечеркнул лобовое стекло фонаря и поплыл налево.

Разворот закончился, и земля опять полетела прямо под моторный капот.

Наконец показалась война. Он увидел пыль, пожары и большие полосы серого, черного и коричневого неба. Там люди убивали друг" друга, но делали они это с разными целями: одни были на своей земле и защищались, а другие, ворвавшись в чужой дом, были истинными бандитами.

…Эскадрилья находилась над полем боя, но бомбить здесь было нельзя. Сражающиеся стороны тесно сошлись друг с другом, можно было ошибиться.

Эскадрилья легла в правый разворот, а земля каруселью пошла влево.

И сразу впереди появились грязно-серые хлопья зенитных разрывов, которые стремительно неслись навстречу группе.

Самолеты прошли огневую завесу, и Русанов увидел вражескую колонну, подходящую к линии фронта.

— Штурман, вывожу тебя прямо на войска. Смотри в прицел… Разворот закончил.

— Еще три градуса вправо!… Так Хорошо. Открыл люки… Еще градус вправо. Хорошо!… Бомбы.

Комэск глубоко вздохнул, оторвал взгляд от приборов и теперь, плавно уводя эскадрилью от разрывов зенитных снарядов в сторону, стал быстро осматриваться кругом.