Вид у комнаты был неуютный. Почти все уже было уложено. В углу стоял мольберт, под ним лежали гири - и то, и другое Мамонтов оставлял в гостинице. Вместо этого мольберта был накануне куплен складной и уложен в ореховый ящик с отделениями для палитры, для кистей, для красок. Старые краски, еще какие-то измазанные баночки, скляночки, трубочки, тряпочки были свалены в углу. В гостинице из-за этих баночек и скляночек к Николаю Сергеевичу относились без уважения, а Черняков, входя, морщился: "Почему твоя комната всегда имеет такой неряшливый вид? Неужели тебе нравится богемный жанр? Посмотрел бы на мой кабинет: ни соринки", - на что Николай Сергеевич неизменно отвечал: "Молчи. Мастерские Тициана и Леонардо имели точно такой же вид". Черняков обычно оставлял за собой последнее слово: "Так то Тициан и Леонардо".

"Стенька Разин", не свернутый, на подрамнике, лежал в другом, большом, низеньком ящике. Мамонтов поднял крышку и ахнул: столь новой при взгляде сверху вниз показалась ему уложенная накануне вечером картина. "Точно и не я писал! - думал он, прищурив глаз. - Кажется, хорошо... Посмотрим, что теперь скажут люди... А Стенька у меня все-таки сусальный богатырь. На самом деле он был среднего роста. Картина, кажется, хорошая, но не искренняя или не вполне искренняя. Неправда, будто я так люблюрусскую удаль . Эту любовь я взял из чужих мастерских, да и туда она попала из газет. Чем мне по-настоящему может нравиться Стенька? Кое-что взято у Василиев. - Два художника, которые ему нравились в Академии, Перов и Суриков, оба назывались Василиями. - Но я не останусь в исторической живописи, буду писать портреты". Он вздохнул, опять лег, взял со стола книгу "Отечественных записок" и дернул шнурок колокольчика. Никто не откликнулся - из-за наплыва иностранцев прислуга гостиницы была перегружена работой. Он дернул шнурок во второй, в третий раз. Наконец кто-то постучал в дверь. Мамонтов приказал подать самовар.