После этого bon papa с маленьким Гарри, новая жена и ее двое детей, которых она привела с собой в дом, переехали на житье в Илинг. Новая жена все, что получше, отдавала своим детям, а Гарри доставались от нее одни колотушки ни за что, ни про что да еще бранные клички — не стоит их повторять ради памяти старого bon papa Пастуро, который все-таки бывал иногда добр к нему. Невзгоды тех дней давно позабыты, хоть они и омрачили детство мальчика тенью печали, которая, должно быть, не исчезнет до конца его дней: так молодое деревцо, надломленное в начале роста, вырастает искривленным; зато уж тот, кто ребенком знал горе, если только суровая школа ранних невзгод не озлобила его, умеет быть кротким и терпеливым с детьми.

Гарри был очень рад, когда одетый в черное джентльмен, верхом на лошади, в сопровождении верхового же слуги, приехал, чтобы увезти его из Илинга. Недобрая мачеха, всегда обделявшая его ради собственных детей, хорошо его накормила накануне отъезда и еще того лучше наутро. Она ни разу не побила его в этот день и детям своим сказала, чтоб они не смели его трогать. Меньшая была девочка, а девочку Гарри никогда не решился бы ударить; старшего же, мальчика, ему ничего бы не стоило поколотить, но он всегда поднимал крик, и на выручку мчалась госпожа Пастуро со своими тяжелыми как цеп, кулаками. Б день отъезда Гарри она сама умыла его и даже не отпустила ему ни одной оплеухи. Когда приезжий джентльмен в черном велел мальчику собираться, она принялась хныкать, а старый bon papa Пастуро, благословляя Гарри на прощание, покосился исподлобья на незнакомого джентльмена и что-то пробормотал о Вавилоне и блуднице. Он был уже очень стар и почти впал в детство. Госпожа Пастуро утирала ему нос так же, как и детям. Она была высокая, дородная, красивая молодая женщина; и хоть она усердно лила слезы, Гарри знал, что это притворство, и с радостью вскочил на лошадь, которую слуга подвел ему.