– Понимаешь, Нат, – проникновенно сказал Джозеф, – такие старые калоши, как мы с тобой, не могут себе позволить ссориться с молодым поколением. Что бы мы были без них, со всеми их недостатками, благослови их Бог!

– Я могу ссориться с кем захочу, – парировал Натаниель, и это было чистой правдой. – Пусть Стивен с Паулой приезжают, если хотят, но я не потерплю, чтобы эта его бабенка отравляла воздух своими противными духами, и я не собираюсь терпеть приставания Паулы. Она жаждет, чтобы я финансировал какую-то пьесу. Ее написал очередной гениальный графоман, о котором я ничего не слышал и не желаю слышать. Твоя драгоценная молодежь хочет только одного – денег. Я-то знаю! Как подумаю, сколько я на них выложил...

– Ну-ну, а почему бы и нет? – весело возразил Джозеф. – Меня не проведешь! Ты любишь притворяться скрягой, но я знаю, как приятно дарить, и никогда не поверю, что ты этого не знаешь!

– Иногда, Джо, – взвился Натаниель, – меня просто тошнит от твоих слов.

Тем не менее после долгих убеждений он согласился пригласить бабенку Стивена в Лексхэм. Таким образом под Рождество в усадьбе собралась целая компания: Паула привезла с собой неизвестного драматурга, против которого так решительно возражал Натаниель; Матильда Клар пригласила сама себя; и в самый последний момент Джозеф решил, что было бы некрасиво нарушать традицию, не пригласив компаньона Натаниеля Эдгара Мотисфонта.

Всю неделю перед Рождеством Джозеф украшал дом. Он купил бумажные гирлянды и развесил их по потолку, искололся в бесконечных попытках украсить побегами остролиста все картины в доме, пристроил букеты омелы на всех видных местах. Когда приехала Матильда, Джозеф стоял на стремянке с пучком какой-то пахучей растительности в руках.

– Тильда, дорогая моя! – Стремянка с грохотом рухнула, и, потирая спину, Джозеф поспешил навстречу вошедшей. – Ну-ка, ну-ка!