Спустя некоторое время я повстречала на прогулке в парке одного француза, который только что приехал в Лондон. Едва увидев меня, он последовал за мной, не отставая ни на шаг, и взгляды его были весьма красноречивы. Я вполне непринужденно дала ему возможность заговорить со мной. Он воспользовался этим, как завзятый волокита. И повел себя весьма обходительно. По-английски он изъяснялся плохо, но я его понимала. Я получила такое удовольствие от беседы с ним, что, забыв о своем первоначальном намерении над ним посмеяться, решила, напротив, с ним сблизиться. Он предложил проводить меня домой, я согласилась. Приняв меня поначалу за обыкновенную искательницу приключений, он был приятно поражен моим красивым домом, роскошной обстановкой, многочисленной прислугой. Буквально все приводило его в восхищение. Он просто не помнил себя от восторга и не мог говорить ни о чем другом, как только об окружавшем его великолепии. Из этого я заключила, что, несмотря на изысканные манеры, в высшем свете он не бывает и в роскоши не купается. Эти соображения заставили меня быть более сдержанной. Хоть я была все так же расположена к нему, я сочла необходимым подвергнуть его испытанию; мне хотелось увериться, что он действительно влюблен в меня — только это мне и было от него нужно. Я придумала предлог, чтобы отложить награду, которую он надеялся получить в тот же день. Он вернулся назавтра, и я снова обласкала его, но была тверда в своем решении до поры до времени ему не уступать. Мои прежние любовники безумно ревновали. Я принудила их к молчанию. Постепенно я все серьезнее относилась к моему новому увлечению, не знаю, что мною двигало, любовь или тщеславие, но я хотела, чтобы француз потерял голову от любви ко мне.

Он тем временем продолжал ухаживать за мной и клясться мне в любви, но я почему-то никак не могла окончательно увериться в его искренности. С каждым днем мое первое впечатление о нем подтверждалось.