– Да! – сказал Перстницкий с силой. – Мы успокоились. Мы выпили виски, и художник сказал, что Сомова он лишился поделом, что Магду нужно было гнать в три шеи давным-давно и что поделом вору и мука.
– Но, господа, – сказал он, – будьте снисходительны к побежденному. – Он выбрался из кресла, захватил щепотью край махрового полотенца и поклонился Лиле. Он был шут, и его нужно было гнать.
– Не будем подсчитывать, на сколько вы меня наказали. Добыча – ваша. Однако прошу об утешении.
Утешить Валерия Викторовича оказалось просто. Он пожелал написать наш с Лилькой портрет. «Портрэт» – так он говорил.
– Три сеанса по часу. Вы красивые ребята. Мы с Альбинкой будем развлекать вас. Лилечка, голубчик, в вас так замечательно играет капелька тюркской крови, что мне просто неймется.
Лильке понравилось про тюркскую кровь. Я посмотрел на нее и тоже согласился.
Мы трижды приехали к нему поздним вечером, и трижды он потратил на нас по часу. Именно потратил. Стоило пикнуть будильнику, он откладывал кисти и провожал нас до дверей. Он вел себя как человек, которому возвращают по частям давний долг. О развлечениях, которые он сулил, не заходило и речи. Один только раз весь сеанс рядом с ним просидела Альбина. Пока она сидела рядом с Валерием Викторовичем, он каждые десять минут бросал кисть и принимался целовать ее. Да и бог бы с ним! И подумаешь. А то мы не видали, как целуются. Но вот была, блин, в этом какая-то фигня. Вот видно было, что по фиг ему, что нас рисовать, что ее целовать. Нет, не так! Он ее целовал, чтобы нас, типа, нарисовать. У него без этого чего-то там клинило. Вот!
Только когда мы с Лилькой зашевелились, он так прикрикнул, что мы уж больше и не дергались.
Три сеанса прошли, и я, честно говоря, стал забывать Валерия Викторовича. Я крутил наш денежный барабан, а Лиля приходила в себя.