Они молча одевались в коридоре, под печально-обреченным взглядом Марьи Ивановны, вот-вот готовой расплакаться в любую секунду, и поэтому Олег их торопил. Молча, стараясь не смотреть на бабушку, дети доставали свою обувь, не толкая друг друга и вежливо уступая дорогу. Молча, словно на похоронах, обулись. Молча встали у двери, необычайно суровые и печальные.

Бабушка по переменке рассматривала каждого, словно старалась запомнить их навсегда, насмотреться на всю оставшуюся жизнь.

— Ладно, пошли мы, — сухо промолвил Олег, решительно открывая замки. — Пора.

— Ну что ж, идите… — сказала бабушка, запнувшись на середине фразы, и слезы хлынули у нее из глаз.

— Ну бабушка! — воскликнула Алена, у которой слезы тоже выступили на глазах, а Сережа молча кусал губы. Дети прижались к бабушке со всех сторон, успокаивая и поглаживая ее и она в сердцах сдавила их в своих объятиях, сильно прикусив губы, чтобы уж окончательно не разрыдаться.

— Все, все, — решительно проговорил Олег, открыв дверь и выталкивая детей в коридор и стараясь не дать развиться этому процессу. — Давайте уж без этого.

Что уж теперь, думал он, быстрым шагом уводя поникших детей мимо лифта по лестнице вниз, чтобы не стоять на площадке под тоскливо-печальным взглядом матери, все уже решено… Только нервы трепать…

Они вышли на улицу и некоторое время тихо шли в тягостном молчании. Алена украдкой терла уголки глаз.

— Ребятишки, давайте поговорим откровенно, — вдруг сказал Олег.

Дети насторожились и даже слегка втянули головы в плечи.

— Значит, вы обо всем знали уже давно?

— О чем? — спросила дочь. А сын промолчал, отвернувшись в сторонку.

— Ну о том что мама выходит замуж и уезжает в штаты, и вы вместе с ней…

Они молчали.

— Ну?

Алена, поникнув еще больше, кивнула — да, знали…

— И все это время молчали?

— Мама просила ничего не говорить. Сказала, что потом сама тебе все скажет.