Городские театры, как всегда, были открыты. "Журналь де Деба" ежедневно сообщал, что претенденты схвачены; палаты заседали - в составе немногих оставшихся депутатов, - и там без конца говорили о чести, достоинстве и славной Июльской революции, а король, поскольку власть его над ними была теперь абсолютной, решил, что подвернулся удобный случай внести законопроект, по которому содержание его детям будет удвоено.

Тем временем принц Немурский продвигался вперед; и поскольку на пятьдесят миль вокруг Парижа не осталось ничего, чем можно было бы прокормить его голодных солдат, легко догадаться, что он был вынужден разграбить для этой цели еще пятьдесят миль. Так он и сделал. Однако войска не были в должной боевой готовности, особенно если принять в соображение, с каким врагом им предстояло встретиться.

Дело в том, что большая часть армии принца состояла из национальной гвардии; среди всеобщего подъема, по призыву "la patrie en danger" {Отечество в опасности (франц.).} люди были вынуждены вызваться воевать добровольцами, и его величество, жаждавший по возможности сократить количество ртов в осажденной столице, охотно принял их услуги. Говорят даже, что он нарочно выслал против врага наиболее прожорливые батальоны из гражданских сил, а именно, бакалейщиков, крупных банкиров, адвокатов и т. п. Их расставание с семьями являло собой душераздирающее зрелище. Они очень хотели бы взять назад свое добровольное желание, но их окружили роты суровых ветеранов и вывели за городские ворота, которые тут же захлопнулись; таким образом, они поневоле вынуждены были двигаться дальше. Главнокомандующий национальной гвардией, Одиллон Барро, пока у него в седельной сумке была бутылка коньяку и порция сосисок, необычайно храбрился. Его красноречие так неотразимо действовало на войска, что, встреть он врага, покуда его припасы не иссякли, исход сражения был бы совсем иным. Но за первый же дневной переход он расправился и с сосисками и с коньяком, после чего стал мрачен, молчалив и совершенно пал духом.